…02,00 Идем в карьер. У Р. слипаются глаза, он старается держаться. Но романтический флер, что когда-то окутывал железнодорожные машины, безвозвратно исчез, теперь его нет и в помине. А есть только, как он видит, жестоковыйный, психически тяжелый, опасный труд, где нужен глаз да глаз, ведь только запнись в неположенном месте и… и всё! Добро пожаловать в инвалидное кресло!

Конечно, с годами вырабатывается навык, каждое движение отработано до совершенства, на всё – минимум усилий и максимум КПД, но ведь, столкнись с нештатной ситуацией, никакой опыт не выручит, в этом смысле здесь – каждый Божий день на свет! 02,15 Дороги встречаются и расходятся. Чтоб переехать на другой путь, оказывается, необходимо вручную перевести стрелки, причем сделать это нужно, спрыгнув с поезда на ходу! Тарик зовет Р. из кабины и строго наущает его:
– Смотри, прыгай всегда по ходу поезда, а не наоборот. Иначе… про твои телесные части напишут другие.

Потом он стремглав сигает с подножки и мигом исчезает во мгле. Р., как будто у него нет других забот, покорно следует за ним. Он делает скачок строго по ходу, вот только приземлясь, вынужден преодолевать еще спринтерскую дистанцию, чувствуя, как лопаются подошвы на башмаках, не в силах остановиться.
Р. и Тарик благополучно переводят стрелки, ждут, пока вернется состав.

– Запрыгивать тоже будем на ходу? – спрашивает Р..
– Не… опасно. Ты можешь попробовать.
Чтоб перевести стрелки, нужно было только пошурудить железякой вроде монтажки – и вся недолга. Зачем был нужен Р., Тарик не объяснил.

02,30 Достигли дна. Луна, как блин, или прожектор, валяется на борту карьера, чтоб увидеть ее, нужно сильно задрать голову. Впрочем, света ее недостает, поэтому здесь жгут свои прожектора. Кругом – марсианский, явно не земной ландшафт, везде лежат громадные глыбы породы, экскаваторы, как луноходы, снуют между ними, напряженная, мерцающая огнями атмосфера преображает происходящее в очаровательный, по-настоящему фантастический пейзаж! Но это все изнутри, высунувшись наружу, сразу чувствуешь промозглость и ядовитость вокруг деящегося, и спешишь захлопнуть за собой дверь.

Снова погрузка.
03,00 Тут Р., как он не упирался, вынужден был с позором уснуть, подложив под себя фуфайку. В мыслях его было удивление стойкостью, с которой смена выдерживала давление сна и продолжала ударно трудиться. Впрочем, изредка ночью, потревоженный резким толчком, он размыкал глаза, видел неутомимого Халайпиба, производящего точные манипуляции, – он высился в кресле, как мраморный, в неверном свете зеленых огоньков, – и снова засыпал. Тарик же… ну, впрочем, у него работа была часто периодическая.

08,00
– Рота, подъем!
– Что?..
– Домой пора. Приехали.
Горит белый свет, тепловоз молчит, идет уборка, проверка узлов и агрегатов, – конец работе! Мы выбираемся наружу, идем к остановке, где уже толпится рабочий люд с других тепловозов; все ожидают автобус, который увезет в раздевалку.

– Напиши: карьер там выполняет план, погружая руду с перехлестом, а ее вывоз же фиксируется по тому нормативу, что установлен для вагонов, а не по факту, – обращается один машинист. – Стимула нет; чем меньше трудишься, тем больше получаешь, снимаешь себе лишние проблемы, и брака в работе меньше. Хотя сейчас новая ситуация спутала все карты, так что мы сами толком не знаем что к чему. Сейчас всем стало хуже. У нас есть люди из Соцпрофа, некоторые пытались противодействовать новому договору, искали в нем какие-то закорюки, сверяли каждое слово с профсоюзом… но не получилось.

- Почему? 
- Потому что тот, кто больше всех пытался, сейчас уволен по сокращению. Поэтому лучше не пытаться. Таков мой вывод.

Тут у Р. кончается бумага в блокноте и паста в ручке, и он обещает прийти в другой раз и досконально во всем разобраться.
Направляясь в город, он делает Халайпибу и Тарику неопределенный жест, который можно понять, как “Спасибо, я больше не хочу экскурсий, надеюсь, мы еще увидимся”.
Но они не смотрят в его сторону.