Я иду на вечер встреч выпускников в одну из школ Костомукши. Что может быть лучше в субботу вечером? Разве только свадьба или отставка министра. Да, вечер встреч, юбилей, – как золотая медаль, которую никто из нас так и не дождался.

Меня встречает учительница, улыбаясь она здоровается. Да, я уже не тот, почти не тот, совсем не тот, я повзрослел, я стал тверже и умнее. А вы почти не изменились. И что стало с классом?

– Какой низкий потолок, – говорю я, – а стены будто сдвинулись и парты уже не по размеру.

Я вижу четыре слова, которые написал Базукин, когда сидел в изоляции на последней парте, камчадалом. И еще синее пятно от загадочного химического опыта. Виновника тогда не разоблачили, а теперь позабыли, кто он был. Виновник теперь смотрит на свое творение, отодвигает рукав, словно боится   испачкаться, и не может вспомнить, что это за вещество.

Потянулись наконец одноклассники, словно тени, в памяти всегда юные и живые. Теперь их вид вызывает некоторое удивление. Что с ними стало! Впечатление такое, будто вместо них пришли родители на собрание. А как многие похожи на своих предков!

Вася, да, я помню, наша не разлей вода, твои душистые пончики за пазухой, они в моих руках, в моих зубах, и их аромат, наверное, самое сильное воспоминание из всего школьного курса. А вот Анна, которая била меня учебниками, Инна, которую я бил учебниками, и еще две ученицы, которых никто никогда не бил, даже учебниками.

А это – Веня. Здравствуй, Веня! Как поживаешь? Все еще учишь уроки? То есть… не понял, что ты сказал? А, за сына… Папа, значит, решает.

А это – Юлька. Подойди ко мне, дай я на тебя погляжу! Как я рад, но… все равно, думай как хочешь, но как же ты все-таки переменилась! Да, конечно,  в лучшую сторону! Что я помню? Указки помню, твою избыточную активность, а еще избиение учителей и галстуки, эти красные, разбойничьи… Ты ведь, кажется, была в этом… в общем, институт ты на кого закончила?

– На гео. Я сейчас преподаю. Вместе… с Прорвой.
Мы понимающе переглядываемся.
– А замуж?
– Да там уже все. Ребенок.
– Жалеешь? Ну и как ты живешь?
– Денег мало.
– Отправляй его ко мне. Я его научу. Это кто, мальчик?
– Ага. Он еще на ногах нетвердо стоит.

Я вижу Евгения, бывшую гордость класса, про которого, признаться, и думать уже забыл. Это была выдающаяся в своем роде личность,   оригинальная, с острым умом (списывать, впрочем, он не давал никогда). Вот уж кого не думал здесь встретить, да, признаться, я и думать о тебе позабыл, а теперь вижу – и ты, ты с нами был!

– Ну, как живешь? Кем работаешь?
Евгений, против ожидания, смотрит в ответ как-то сумрачно и молчит.
– Чай, уже аспирант, диссертацию пишешь? Или не аспирант? Ты, вообще, по какой части? Так аспирант или доктор? А может и сам…
– Кинология, – отвечает он. – Точнее, практическая кинология.
– Ты что, снимаешь кино?
– Да нет, это про собак, – нетерпеливо говорит он. – Развожу карманных собачек.

Покупаю в Питере, везу, откармливаю, как только на сантиметр вымахают, сразу сбываю. Ты знаешь, какая это прибыль?
– Подожди. Каких карманных… а институт? Пекинесов, что-ли?
Он молчит, по его лицу проходит несладкая повесть его мытарств в институте, которую я читаю, как по нотам. Вижу холодную комнату общежития, кипятильник в банке, взрывные концерты по ночам, глубокий сон в аудитории. Нарекания со стороны преподавателей, трагические пустоты в зачетке, бесславный отъезд с Финляндского. В общем, пострадал за убеждения.– А твой диплом?! – кричу я. – Ты сам ушел?

..Я покидаю Евгения, отхожу к столу, где пью голубую жидкость из стакана, и в голове рождается импровизация.Я забираюсь ногами на стул, открыв рот, и выдерживаю паузу, соображая среднюю часть и то, что я скажу в конце.

– Так! Прошу тишины. Хочу чтобы меня все выслушали, а выслушав, исполнили то, что я хочу. Потому что я хочу выпить. Нет…  сначала я  хочу  провозгласить тост. Но не за наш первостатейный класс, как, может, тут подумают, нет, сперва я хочу выпить за нашу несравненную, светлую, синюю… и триединую школу! За первую, – я настаиваю, – не только формально, но и по существу! Несколько лет назад, кажется, были споры о том, с какого числа ведет отсчет миллениум, откуда он взялся и что это вообще такое.

Пустячные, ненужные споры, которые только добавили разброда в наше демократическое, и без того не твердо стоящее на ногах общество. Так как потом ученые с линейками на руках все популярно объяснили. Так вот, к чему это я?   (“Действительно, к чему?” – спросил я себя, внезапно теряя нить.)

Воцарилась молчание, в течение которого я приложился к стакану, и потерянная нить также внезапно нашла меня:
– А к тому, что, в моем понимании, пускай этот тлетворный миллениум начинается с какого угодно числа, хоть с числа p, но городское образование в Костомукше всегда начиналось с цифры один! То есть с нас, друзья, с нашей первой школы! И пусть злые языки говорят, что, мол, учили нас только хождению в струне, крикам “Ура!” и строению рыбьих скелетов, однако то, что в нашем составе есть такие замечательные люди, как Юлька… Да не важно! То, что мы еще собираемся вместе, похожи на нормальных взрослых людей и на наших лицах играют улыбки тепла и приязни, пусть послужит опроверженьем этой неслыханной клевете! Давайте за все это выпьем!
Раздается два жидких хлопка, я допиваю стакан и продолжаю:

– Да здравствует десятилетка N 1! Ура, товарищи!

Впрочем, вечер заканчивается грустно. Все разбредаются по одному,  учительница гасит свет, директор запирает двери. Компания собралась на дискотеку, приходится выдумать предлог, чтоб не идти. Что-то невещественное, что было на душе  при встрече, быстро проходит.