Испросив разрешения у начальства, репортер получил отказ в аккредитации на тепловозе Карельского окатыша во время рабочей смены, и поэтому, действуя своими каналами, он обратился напрямую к машинистам, двое из которых согласились приютить его у себя на ночь.
– Только смотри, ничего не трогать! – сказал один из них, тот, что главнее (в целях конспирации назовем его Халайпиб).

Потом он взобрался на свою машину, следом поднялся помощник Тарик, а репортер (в дальнейшем – Р.) еще полминуты боролся с отвесными ступенями, норовя не испачкать руки и притом остаться целым и невредимым при падении навзничь. Это у него получилось не вполне: агрегат сразу отторгает всех чистоплюев, – руки мигом почернели, – будучи идеальной площадкой только для крепких рабочих сапог и спецодежды.

Мы проходим в кабину. Она имеет прямоугольный вид, с двумя крутящимися креслами, дополнительными сидениями, на которых, бывает, ведут хронометраж, доморощенными обогревателями и встроенными шкафчиками. Обзор, как полагается, – по всем направлениям.

– Скоро поедем? – Р. пребывает в радостном нетерпении, чая умчаться далеко-далеко.
– Погоди. Наездишься.
– До утра еще тошно станет.
Стоим, ждем, ничего не происходит. Тепловозы, кажется, двигаются не собственным произволением, а повинуются дирижерскому мановению рук диспетчера. А он молчит, минуту, две, пять… Наконец доносятся ряды цифр, выкликаемые женским голосом. Халайпиб тренированным ухом ловит добро на поездку, орудует с обступающими его рукоятками, подает сигнал, – мы трогаемся.

Быстрее! А почему так тихо? Черпаем чайными ложками… Р. пытается спровоцировать Халайпиба на русскую езду, но спохватывается, что все-таки в гостях, да еще не в своих, – машинисту, конечно, виднее, что и как он делает.
От плавной скучной езды обостряется его профессиональный интерес.

– Вот это – что? – он указывает на массивный красно-грязный рычаг.
– Тормоз.
– А вот это?
– Тоже.
– А это?
– Экстренный тормоз.
– А зачем так много?
– Надо.
– А… это если первый не сработает, то можно на другой…
– Первый сработает.
– М-м… А вообще, как устроен тепловоз?

Халайпиб и Тарик сумрачно переглядываются, но сдержанно молчат. Видно, что людям хочется рассказать о своем тепловозе и как можно больше и детальней, но они находятся в опасении, что такой пространный экскурс помешает будущим маневрам и затянется до утра. Тарик закуривает, открывает окно, ноги его располагаются выше головы, ни дать ни взять – не труд, а гавайская синекура. Халайпиб в это время исправно двигает ручками, отвечает в рацию что-то вроде: “есть”, “готово”, – машина постепенно набирает ход. Мы встали. Тарик метает сигарету в окно, вскакивает, хватает рукавицы, протягивает Р. еще пару, открывает дверь…

– Пойдем, поучу тебя.
– Чему поучите?
– Как делать сцепки.
Оказывается на улице, считаем ступени, вагоны (которые Халайпиб уже умудрился где-то подцепить), доходим до нужного, Тарик лезет под состав.
– Вот это – видишь? – кран вверх…
Раздается рев спускаемого воздуха, волосы на голове Р. становятся дыбом, а у Тарика напором воздуха уносит головной убор.
– Теперь сдвигаем эти две “лягушки”, вот так, круговым движением… Вот эту шпильку располагает здесь, а загогульку просто бросаем. Понятно?
– Нет.

В это время появившийся рядом путеец вступает в диалог с Тариком. Он определенно не согласен с названием “лягушка”, а именует ее “губа”, ссылаясь на тепловозные учебники, которые он как раз накануне штудировал. Две минуты проходят в препирательстве относительно “губы” и “лягушки”, а Халайпиб, устав ждать, натужно подает звуковые сигналы, призывая нас скорейше возвратиться на тепловоз. Спорщики наконец сходятся, что “губа” – это, вероятно, название по версии МПС, а “лягушка” придумана, так сказать, для внутреннего употребления.

Мы расходимся, скорым шагом возвращаемся на машину, вваливаемся вовнутрь и снова едем.
23.00. Встаем под разгрузку. Халайпиб по уши занят, мелькая руками над управлением, состав подается, то вперед, то назад, а Р. с Тариком бьют баклуши – пьют чай на импровизированном столике, где уже появились домашние гостинцы. Медленно идет счет вагонов: первый, второй… восьмой. Грохота от летящих в думпкары глыб совсем не слышно, только лихорадочное биенье локомотива на холостом ходу. У Р. от ничегонеделания профессиональное подступает комом к горлу:

– А расскажите что-нибудь, пожалуйста, о больших столкновениях и катастрофах, желательно, с обилием крови и отсечением телесных частей.
В ответ мерно стучат колеса, вопрос пропущен мимо ушей, и неспроста: машинисты умеют хранить свои тайны, вероятно, если что и было, то добрая половина злосчастных инцидентов надежно укрыта от бдящего начальственного ока, погребена, наверное, где-то рядом, в близлежащих каменоломнях и катакомбах.

Потом Халайпиб неохотно говорит:
– Бывает, но редко, и без крови. Недавно ехали ребята, а на путях впереди экскаваторщик взялся чистить шпалы. Рядом машина грохочет, не слышно ничего, хорошо, помощник заприметил, так машинист оборвал все ручки…
– Ручки – тормоза?
– Ну не ускорители… В пяти метрах встали, а тот как ни в чем не бывало машет своей лопатой. В общем, отделался чудом. А мог посадить.
– А что было потом? Как убрали экскаваторщика?
– Как убрали? Да сложили на него весь мат, который вспомнили, так он сам убрался… наверное, за валерианкой в медпункт, понятно?

Мчимся на разгрузку. Впереди багровеет ДОФ, горят светляки на трубах обжига, это, значит, чтоб воздухоплаватели благополучно возвращались домой, прямо по курсу – бункера для выгрузки. За нами полторы тысячи тонн, а может больше, и, забудь мы остановиться, наверное, так и будем пилить до города, сметая все на пути, пока шпалы не кончатся.

00,00 Встаем под разгрузку, идем обедать.
01,00 Разгрузка. Халайпиб с Тариком дружно уговаривают посоловевшего Р. сходить посмотреть на сброс породы в разверстый зев бункеров. Р. отнекивается, но потом слышит аргумент Тарика: “Раз в жизни на это стоит посмотреть”, и соглашается.
Итак, не сходя с тепловоза, осторожно подступается к бункеру.

Мелькает световой сигнал, вагон опрокидывается, и камни, валуны и прочая, будто игрушечные, с легкостью устремляются в положенное место. Происходит небольшое землетрясение, уверяющее в том, что порода взаправдашняя, и Р., несколько взволнованный зрелищем, поспешно ретируется в кабину. Выразив свой восторг, он, в частности, интересуется:

– А почему так много песка в вагоне? Это что, песок с озера? Озерный песок – разве его тут добывают?
– Не нашего ума дело, – отвечает Халайпиб. – Привезти, отвезти, погрузить и выгрузить – все наши заботы. За песок мы не отвечает. Иногда, бывает, бревна попадаются…

Р. отказывается такому верить, и, снова выйдя на трап, ищет глазами Тарика. Тот уже далеко, борется с неподнимающимися вагонами, жжет зачем-то газеты, выражает презрение в адрес бункерной службы, а Халайпиб все подает, подает… Разгрузка идет, идет разгрузка! Как назло, в этот раз она тянется медленней обычного, соседний состав, что параллельно встал за тем же делом, давно уже опорожнился и уехал, а мы всё как на мель закинутые… Не хотят вагоны подниматься, хоть ты тресни!..